Третья реальность Перми

0ecc21178b4937f390edd8555fac966d

Вместо предисловия

Конец 60-х годов прошлого века. Окраина Перми. Частный сектор. Мы, дети, растем, как трава – вместе. Мы живем, в сущности, общиной – небольшим коллективным телом, в котором, как в общем сосуде, плещутся наши нехитрые, также общие, чувства.

Мы держались вместе почти до совершеннолетия, соприкасаясь с иными мирами, прежде всего с миром взрослых – миром наших отцов и матерей, а также с миром Власти, чье недремлющее око – око Ка – до поры снисходительно инспектировало нашу маленькую бандерложью стайку.

Но был еще один мир, присутствие которого мы почувствовали довольно рано. Он был представлен нашими ровесниками, не принимавшими участие в обычных подростковых играх. У них была своя стая и свои игры – гораздо более «взрослые», нежели наши. Они иначе держались и иначе говорили. Если мы были домашними животными, то их повадки были повадками дикого леса. Оттуда они приносили иную лексику, включавшую в себя не только обычный для нас мат, остававшийся, впрочем, особым, конвенциональным, фрагментом нашего языка, но и слова, странные и неблизкие для нашего слуха: «западло», «мусора», «амба», «шмон», «цацки», «шухер»…

Помню одного из этих ребят – Толю Ведерникова («Ведеру») — сына приличных родителей, каким-то образом необратимо выпавшего из обычного распорядка жизни, пугавшего нас воровскими жестами и полным отсутствием социальной обусловленности и предсказуемости в глазах. Лет в восемнадцать он без видимых мотивов зарезал моего одноклассника и оказался в тюрьме. Он не был исключением. Неподалеку от меня жили по меньшей мере несколько человек, отсидевших срок или имевших несколько ходок. Один из них, будучи уже в преклонных летах, убил жену и затем покончил с собой. Это был своего рода ритуальный, театрально обставленный, уход-жест, являвший собой продукт особой жизненной философии, а вовсе не следствие психического срыва.

Трёхслойная реальность

…Прошла большая часть жизни моего поколения, но структура пермского социально-жизненного уклада осталась все той же: вверху – «запретный город власти»; середину занимаем мы – безмолвствующее большинство, занятое своей нехитрой жизнью; наконец, условный «нижний мир» завершает эту картину. Его обитатели сохраняют определенные признаки своего стиля жизни и стиля мышления. Хотя перемены здесь все же произошли. Первое, что можно отследить даже неискушенным глазом: «нижний мир» стал более размытым, он утратил былую замкнутость и четкие очертания. Говоря несколько иначе, «Третья реальность Перми» стала более открытой, она глубже, чем прежде, взаимодействует с двумя другими. Появляются сложные, гибридные, подчас неустойчивые социально-психологические образования, каких не было прежде. Старой, классической воровской субкультуры, похоже, уже не существует, она адаптируется к современным требованиям, она модернизируется. Теперь граница между социальной нормой и аномией не столь различима. Мир стал более текучим и странным. При этом пространство аномии расширяется за счет пространства двух других реальностей. Сказанное относится не только к Перми. Сейчас я говорю о стране в целом.

«Нижний мир», в свою очередь, сегментирован: он делится на «воровскую субкультуру» и ту часть гражданского, подзаконного мира, которая непосредственно примыкает к ней или хотя бы просто с ней соприкасается.

Зона без предела

141120-guantanamo-editorialНеобходимо оговорить содержание понятия Зоны, поскольку я буду им оперировать наряду с понятием криминальной (воровской, «теневой») субкультуры. Зона в широком смысле слова – нечто более сложное, чем последняя. Хотя бы потому, что в ней сидят не только «воры» («блатные», «братва»), но также «мужики» — обычные люди, попавшие в тюрьму, что называется, «по случаю» или даже по недоразумению. Кроме того, в Зоне, в особенности, в раннее советское время (20-е-начало 50-х гг. прошлого века) сидела масса репрессированных, а позднее – «политические».

В более узком смысле Зона для меня – метафора иной в отношении к обычной жизни реальности, в рамках которой не действуют правовые установления. Это пространство аномии, угрожающее нормальному течению жизни. Начиная, вероятно, с конца 80-х гг. прошлого столетия Зона (в только что обозначенном смысле) выходит за собственные пределы. Экспансия Зоны вовне – одна из тревожных примет нашего времени.

Но при этом и Зона становится объектом воздействия «большого мира». Мы видим, как меняются видимые характеристики, маркеры Зоны – хотя и не слишком резко. Блатная феня разбавляется рутинным сленгом или даже обычной речью. Зона утратила кастовую монополию на татуировки: поверхность кожи и тело в целом становятся сейчас чем-то вроде общей экспериментальной площадки. Сидение на корточках отличает ныне не только людей, принадлежащих к воровской субкультуре, если я не ошибаюсь. Обобщая, можно сказать, что символы и знаки Зоны отчасти ассимилированы современной массовой культурой.

Одним из нынешних маркеров этой новой, полу- и околокриминальной культуры являются тренировочные штаны с нанесенными на них «лампасами». В просторечии это – «треники» или «адидаски». Их носят и обитатели Зоны, и широкие слои обывателей. А в последние годы я вижу их даже на студентах ВУЗов. Их неоспоримый успех в нашем обществе красноречиво свидетельствует о том, что Зона давно перестала быть особым, изолированным социально-психологическим анклавом. Это интересный момент, требующий серьезной, экспертной интерпретации.

Размывание, эрозия прежнего статуса и существа Зоны, на мой взгляд, говорит не только о ее социальной экспансии и об опасности расширения криминальной сферы. Здесь имеется еще один момент, который заставляет, на мой взгляд, по-новому взглянуть на сферу иной, теневой социальности. Коротко остановлюсь на нем.

Русская вольница

До конца советской эпохи, как отмечалось выше, криминальная субкультура оставалась достаточно автономной. Если вспомнить, что сложилась она задолго до советского времени, то можно позавидовать ее устойчивости. Из российских традиционных институтов только Церковь и блатная вольница смогли пережить страну Советов. Хочу обратить внимание читателя именно на традиционалистские истоки воровского мира. Начиная с «самодержавной революции» XVI-XVIII веков Россия превращается в жестко централизованное государство, и сфера человеческой свободы резко сужается. Ответом на это было появление всякого вольного люда, уходящего от власти на окраины страны: казачества, беглых крестьян, а также вне(анти)государственных элементов, принимавших участие в событиях Смутного времени и крестьянских восстаниях XVII-XVIII вв. Все они представляли собой своего рода общественную альтернативу официальному Порядку. Впрочем, не только альтернативу, но и его довершение. Этот общественный сегмент восполнял дефицит свободы и тем самым вносил момент равновесия в российский социум.

Важно отметить, что русская вольница не была очагом индивидуализма и анархии. Она собиралась на имеющихся традиционных основаниях, отвечавших ценностям общинности, справедливости и братства. Община, как известно, есть самоуправляющееся целое, в котором сочетаются порядок и своеобразная демократия (ошибочно, на мой взгляд, думать, будто традиция несовместима с демократическими началами).

Теневая субкультура, возникавшая, согласно моей гипотезе, в лоне русской вольницы, не могла не отталкиваться от традиционной русской архетипики (общинность, справедливость, братство). Индивидуализм и рационализм в их западном понимании не могли быть в то далекое время условиями конституирования этой реальности, поскольку ими просто «не пахло». Да и сейчас они все еще не ассимилированы российскими культурой и обществом.

originalТаким образом, теневая субкультура возникала как вариант русской традиционной культуры. Воры, как мы знаем, держатся вместе, образуя общину. Для ее нормального существования необходима солидарность и взаимная поддержка. Отсюда – «общак». Община предполагает иерархию и что-то вроде совета старейшин – «воров в законе». Авторитет старейшин зиждется не на обладании формальным статусом, а на реальном доверии большинства. За «общаком» наблюдает «смотрящий» — человек, чья честность вне подозрений. Сколь бы странным или даже противоестественным это ни казалось, жизнь классической воровской общины пронизана моральным началом. Разумеется, это мораль для внутреннего пользования и все же это мораль. Наконец, в этой общине человек человеку – брат (браток).

Не учитывая генетической связи теневого мира и российской традиции, мы будем видеть в первом исключительно социальную аномалию. А между тем это не совсем так. Валерий Абрамкин, наш покойный правозащитник, сам прошедший через советские тюрьмы, считал, что тюрьма – единственное место, где еще теплится русская Традиция с присущими ей архетипами. Заключу этот фрагмент текста следующим тезисом: неверно рассматривать Зону (тюрьму) как чужеродное нам социальное тело. В действительности это своеобразная часть нашей большой реальности, по-своему выражающая и хранящая нашу культурно-историческую суть.

Уральский пояс

Вернусь к Перми и к Зоне. Пермский край, как известно, российский лидер по числу зон: у нас их 49. В них сидит около 40 тысяч заключенных. 7-8 тысяч из них ежегодно выходят на волю и, как правило, оседают тут же. Это и создает эффект Большой Зоны: Зона постоянно прирастает «новобранцами», расширенно воспроизводя себя за пределами колоний. Зона становится образом жизни. И попутно — нашей общей проблемой.

Почему Пермскому краю так «повезло»? Отчасти в этом виноват случай, точнее, цепь обстоятельств. Одно из звеньев этой цепи – строительство на Урале крупных промышленных предприятий в годы первых пятилеток. Поскольку» свободных» рабочих рук не хватало, советское государство прибегло к использованию принудительного труда заключенных, многие из которых (если не большинство) относились к категории репрессированных. Сталинская индустриализация, репрессии и появление сети колоний, то есть Зоны, сливались в одну волну, волну нового рабства – гораздо более брутального, нежели прежнее российское крепостничество. Это, новое, рабство явилось результатом открытого государственного насилия или, говоря языком Зоны, беспредела.

1478703463_920-е и 30-е годы прошлого века для Перми и Пермской области, на мой взгляд, самые тяжелые в ее истории. В эти десятилетия Пермь пережила не только исторический и цивилизационный спад, но и известную антропологическую деградацию. Прежней Перми в известном смысле уже не было. Город стал иным – даже по имени. Теперь это был Молотов. Именно с этого времени Зона становится неотъемлемой частью нашей жизни. Мы можем делать вид, будто это не так. Но это так. Правде лучше смотреть в глаза.

Урал был «подготовлен» к рождению Зоны еще и тем, что задолго до советской эпохи, в XVIII столетии, он стал основным полигоном петровского индустриального эксперимента, а затем – «индустриальной зоной», в которой сложно сочетались прорыв в промышленное будущее и атмосфера «закрытости» («закрытые» заводы, на которых работали «приписные» крестьяне). На Урале рано была разрушена органическая связь человека и Земли, отличавшая области центральной России. Урал был местом транзита (из европейской России в Сибирь и обратно, а также с севера на юг (по Каме), местом, где не закреплялись надолго.

В то же время Урал был частью того, что я называю вторым провинциальным поясом России. Первый пояс – это области, окружающие Москву. Толщина этого пояса – где-то около 500 км. На востоке он простирался до Нижнего Новгорода и Самары. Именно здесь сложилось ядро российской государственности и культуры. Здесь возникали дворянские гнезда и литературные усадьбы. Вместе с тем эти области испытывали централизующее и дисциплинирующее влияние центра. Неслучайно именно тут крепостничество приобрело классический характер. А за пределами этих земель – на Севере и Урале, переходящем, в свою очередь, в степную Россию, жизнь складывалась по-иному. На Урале, в частности, преобладали государственные, а не крепостные крестьяне. Кроме того, сюда, на окраину обжитого русским пространства, как отмечалось выше, уходили те, кто тяготились тяжелым государственным ярмом. Помимо казачества на Урале обосновались старообрядцы, «закрыто» противопоставлявшие себя государственному принуждению. Дореволюционный Урал был интересным местом, местом с особенной, как писали прежде, физиономией, с «лица необщим выражением».

До советского времени уральская неволя скрашивалась, уравновешивалась уральской же волей, окраинно-пограничным этнокультурным колоритом. Послереволюционный Урал, и Пермь в частности, постепенно теряют этот колорит. Наша жизнь, если так можно сказать, заметно скучнеет. Такое чувство, что наши горки укатали нашего сивку: мы все больше становимся людьми привычки. Впрочем, в это время была другая Россия – лагерная, сохранившая нескучный «русский дух». Туда, в лагеря, уходит, насильно заталкивается самостоятельная мысль. Там сидят русские интеллигенты и носители русской духовной традиции. Достаточно почитать «Архипелаг Гулаг» и другие дошедшие до нас свидетельства этого хождения по мукам. Лагерная жизнь этого времени становится «другой жизнью» — не существованием вне жизни, а именно жизнью, ее экстремальным вариантом. Этот опыт не мог не повлиять на русскую тюрьму. Да и на русскую культуру в целом. Хотя последнее все еще не вполне осознано нами.

Как нам относиться к этой реальности?

Понятно, что после периода репрессий тюрьма (Зона) «входит в свои обычные берега». И все же ее человеческий состав не становится примитивно-однородным (этого не было никогда): в Зоне сидят разные люди, в том числе те, для кого заключение может стать кульминационным моментом жизни, опытом смерти-воскресения, то есть личной голгофой. Вспомним евангельского «благоразумного разбойника», для которого Крест стал орудием спасения и новой жизни.

Тюрьма – это страдание. А страдание – это учитель. Добавлю – лучший из учителей («Когда страдание достаточно велико – дело идет на лад» — Г. Гессе). Другой вопрос – сможет ли человек воспользоваться уроками этого учителя.

И последнее: я не мог и не хотел рисовать Зону только одной краской. Зона, как я попытался показать, сложное явление, которое трудно ввести в рамки логического изложения. Зона – и социальна, и асоциальна, по-своему моральна и инфернальна. В некоторых из своих исторических воплощений она может говорить на языке свободы, однако чаще она предпочитает язык жесткой обусловленности.

Как нам относиться к этой реальности? Что нам с ней делать? Лучшее из того, что я могу предложить – это понять, что Зона – часть нас всех и каждого из нас. Зона – не только и не столько вовне, сколько внутри. Зона – это внутренняя задача, которая решается здесь и сейчас. Вот и все.

Вячеслав Раков,
историк

Фото: zvzda.ru, defence.ru, mtdata.ru, vedomosti-ua.com

Просмотров: 754