Чистая правда

Иван Козлов, «Ритуальный смех», 2013Книжная полка: Иван Козлов, «Ритуальный смех», 2013.

В 2012 году Иван Козлов стал лауреатом премии «Нова» для поэтов младше 33 лет (Козлову тогда было 23 года), по условиям премии на средства фестиваля «СловаНова» автор-победитель издаёт книгу своих стихов. И вот эта книга, датированная позапрошлым годом, наконец, только что реально вышла в свет. Здесь собраны почти все стихотворения поэта с 2007 года по настоящее время.

В стихи Козлова можно погрузиться как в городской квест или как в волшебные сказки Гофмана, населённые странными обывателями, которые все знают какую-то страшную тайну. Фантастический город, огромный, с запутанными маршрутами, обычно ночной или сумрачный, или в плохую погоду, грязный, неприятный и жуткий — это привычное место действия коротких историй Козлова.

Его тексты сюжетны, он — создатель новых городских баллад. Про толстых женщин, слесарей и собрание ЖЭКа, про двоих, пьющих кофе в “гиперпространстве”, про Санька, который ходит в драку “район на район”, про баб из студенческой столовой.

Его поэтический мир -  почти блоковский “Город” “старого мира”. Сюжеты одновременно напоминают пелевинскую череду страшилок из “Зелёной лампы”, и хармсовские небылицы, и новеллы Эдгара По.

Поэт Иван Козлов, суровый борец с безнадеждьем. Фото - Анна Гилёва

Поэт Иван Козлов, суровый борец с безнадеждьем. Фото — Анна Гилёва

Сцены городской жизни сменяют одна другую. Вот жарят шашлыки на загаженном пустыре, вот катится трамвай, вот прохожий зашёл погреться в цветочный магазин. Рядом с горожанами постоянно присутствуют какие-то инфернальные персонажи, границы между здешним миром и другими мирами легко выпускают их, чтобы вмешиваться в жизнь людей:

Бабушка приводила в нашу квартиру армии невидимок,

И, надеясь, что мы не услышим, тихонько с ними шепталась…

Внимательный лирический герой не упускает ни одной черты горожан, не умаляет ни одного пятна на одежде, безжалостно фиксирует и убогую речь, и тлетворный запах, и смешные надежды:

Едкий чад, бактерии опасные,

Трупы мух на серпантине пластыря,

Пятна жира позапрошлогоднего

На клеёнке светло-голубой…

В Перми, неподалёку от улицы Малкова есть болото —

Копия самой гнустной трясины, только уменьшенная.

Поэту трудно отвести взгляд от “страшного мира”, он затягивает и очаровывает, обречённый на осмеяние, катастрофу и смерть.

Он склоняется над протёртой  в тетрадном листе дырой —

“Посмотрю, — говорит себе Серафим, — всего лишь одним глазком.

“Посмотри, — пустота ему говорит, — посмотри, родной.

Тут безумно красиво, куда ни направишь взгляд,

Ты увидишь, откуда пришёл первобытный страх…”

И даже Бог (а Иван Козлов настолько готов рисковать, что допускает в своём мире существование Бога) только наблюдает за тем, что происходит. Даже Бог, “коммуникабельный Бог, стрессоустойчивый Бог, способный работать в команде Бог с почти трёхзначным IQ”, не в силах (или это уже “не его компетенция”) помочь, спасти, защитить. Он может только “быть на связи”, на всякий случай, как диспетчер психологической службы поддержки:

- Алё! Иона, приём, это Бог. Слушаешь?

Замечательно, слушай;

У нас тут возник ряд проблем…

Ничто не станет залогом безопасности, спасения и мира. Ничего не будет хорошо (Иван Козлов крайне аккуратен в следовании эстетике и онтологии Егора Летова) — значит, не волнуйся, иди своим путём, будь человеком, если можешь быть человеком, верь, если хочешь верить, работай. А вообще-то — делай что хочешь, потому что ты знаешь правду:

Падай, иначе  — следуй за братцем кроликом

В чёрную яму, где дремлет братец удав.

Безнадеждье — это самое ценное знание, оно бодрит и дисциплинирует. Оно лучше самообмана и надежды на удачу. Чистая правда, как она есть, о том, что происходит с тобою. Как у другого пермского поэта Вячеслава Ракова: «Сто граммов смерти натощак, Луцилий, и живи спокойно».

Поэт Козлов — суровый, он нам рассказывает, что в реальности ничего-то мы не заслужили, кроме пришествия инопланетян, зелёного болота и войны. Отрезвляет и возвращает к жизни. К обычной, повседневной, в которой иногда чувствуешь себя мухой, влипшей в тенёта, а иногда — ничего, терпимо, можно дышать. Можно иронизировать над страхом, катастрофой и даже над небытием.

Впрочем, за всей суровостью ритуального поэтического смеха чувствуется, что люди все бедные, и жаль их страдания, хотя нет никаких надежд ослабить его или отсрочить:

Все мы немножко pretty little horses.

Каждый — по-своему pretty little horse.

Если очень захочется вернуться к жизни, ощутить тяжесть повседневности и в ней — себя, по-настоящему существующего, не избегающего снега и ветра, и всего, что может случиться — положите в карман «Ритуальный смех», откройте его в электричке или в офисе, или в очереди в супермаркете — и позавидуйте поэту Ивану Козлову, который чувствует это лучше, чем мы с вами.

Ксения Демакова

Просмотров: 688