Что в нас намерила Меря

Кино: «Овсянки». Режиссёр: Алексей Федорченко. Год: 2010

Хорошего российского кино сейчас острый дефицит. Потому каждый такой фильм становится событием. «Овсянки» завораживают сразу и надолго. Фильм отсылает к лучшим традициям советского психологического кинематографа и одновременно огорашивает совершенно новыми неформатными кинотипажами и неповторимой поэтикой. Совсем не зря картина получила несколько призов Венецианского кинофестиваля, не зря там пришёл от неё в восторг мастер совсем иного жанра Квентин Тарантино.

Прежде всего фильм создан на прекрасной литературной основе: одноимённой повести молодого писателя Дениса Осокина. Качество литературы видно даже по взятому из самой прозы закадровому тексту. И повесть, и вслед за нею фильм обращаются к достаточно модной в современном искусстве теме этничности и её реконструкции. Правда, с таким же успехом можно сказать, что фильм мягко пародирует эту самую этническую реконструкцию. В центре повествования — дух и нравы финноугорского народа меря. Народ жил в костромских лесах в весьма большом числе и исчез по историческим меркам мгновенно вместе с собратьями: племенами мещёра и мурома. Как следует из документов Московского государства ещё в 17 веке под Димитровом и Калязиным располагались «мерские станы», а к концу столетия меря уже обрусели и растворились в крови и культуре пришедших сюда славян.

Актеры Юрий Цурило и Игорь Сергеев в самой драматической сцене фильма. Фото: FILMZ.RU

Актеры Юрий Цурило и Игорь Сергеев в самой драматической сцене фильма. Фото: FILMZ.RU

Исстари меря на пару с нашей североуральской чудью воспринимались символами до-русской древности и русских корней — вот так писал об этом великий Блок в стихотворении «Русь моя, жизнь моя»:

«…Знала ли что? Или в бога ты верила?
Что там услышишь из песен твоих?
Чудь начудила, да Меря намерила
Гатей, дорог да столбов верстовых…»

По одной из версий, правда, меря продолжились не только в русских, но и в луговых марийцах, язык которых очень близок к мерянскому. Так или иначе от меря остались легенды, память о некоторых их языческих праздниках да несколько овеянных историями священных мест типа Синего Камня на Плещеевом озере или Шутова камня в Дмитровском районе Московской области. Впрочем, в финноугорском культурном пространстве есть инициативы не только по возрождению их исторической памяти, но и по актуализации мерянского самосознания в нынешних жителях Костромской, Ивановской, Вологодской областей — этому, например, посвящён проект merjamaa.ru И, судя по горячо разгорающимся спорам на форумах, некоторых эта затея задевает за живое. Находятся люди, уверяющие, что переняли от дедов и прадедов идентичность меря. Симптом сколь любопытный, столь же тревожный для состояния русского самосознания прямо в географическом ядре русской цивилизации. Этнологи фиксируют, как наш некогда целостный этнос трещит по швам: от переписи к переписи всё более откалываются и обосабливаются казаки, поморы, зарождаются сибиряки… Теперь вот в некоторых вдруг пробуждаются меря.

На этом этнокультурном фоне сценарист Осокин и режиссёр Федорченко с упоением грезят на тему мерянского бытия и культуры вместе со своими героями. Главное лицо, он же закадровый рассказчик — фотограф с Нейского целлюлозно-бумажного комбината. Аист (актёр Игорь Сергеев) — такое древнее мерянское имя ему досталось — вслед за своим отцом, мерянским поэтом Весой Сергеевым (Виктор Сухоруков, единственная актёрская звезда) собирает «обрывки песен, имён, слов…». Оттолкнувшись от мелких бытовых картинок, мастерски, кстати, сыгранных и cнятых — одинокий ужин в холостяцкой квартире, поездка на велосипеде, покупка на барахолке птичек-овсянок — сюжет неспешно запускается и отправляет главных персонажей, Аиста и его директора Мирона Алексеевича (актёр Юрий Цурило), в путешествие с ритуальной целью и сакральным, как позже выяснится, смыслом. Они едут в некую Мещёрскую Поросль хоронить по мерянскому обряду умершую жену Мирона Таню (актриса Юлия Ауг).

Дорожными разговорами, эпизодическими встречами да накрывающими то одного, то другого собеседника воспоминаниями и исчерпывается оставшийся сюжет. Попутно прекрасной операторской работой (Михаил Кричман) отлично передан дух нашей русско-финноугорской средней полосы. В кадре преобладает печальная, унылая и прекрасная осенняя полуразрушенная срединная Россия. Единственная яркая сцена за весь фильм — это само предание «веретеницы» — так меря называют молодую усопшую, — огню и затем воде. Всё остальное — предельно обыденные образы, но в своём сочетании и чередовании завораживающие своей особой поэтикой и ритмикой.

Примечательно, что вся живописуемая в качестве фона мерянская «этнография» не выглядит такой уж чуждой русскому глазу экзотикой. Культурологи-авторы сайта merjamaa.ru наверняка назвали бы это следствием того, что русские совершенно напрасно считают себя славянами, по крови и духу они — суть финноугры, лишь перенявшие у московитов язык. Языческие мерянские обряды показаны, с одной стороны, как нарочито необычные, но в тоже время они вполне доступны нашему привычному укладу и воспринимаются почти естественно — и омывание жены водкой, и цветные нити, отвязанные накануне первой ночи от женского лона и перевешенные на ольху, и, наконец, сожжение тела на костре, сложенном из черенков для лопат и топорищ. С точки зрения рационального европейского протестанта всё это наверняка не более дико, чем угощения, выкладываемые нами для покойника на могилку.

Фильм поражает необычностью и новизной, потому что на фоне тотального пост-модернистского разрушения, разъятия на детали мы вдруг соприкасаемся с чем-то мифическим, целостным. А ещё мы видим, что это великое, глубинное, эпическое, подлинное находится рядом, не за морями и горами, нет, оно живёт среди заводских цехов, покосившихся бараков и знакомых нам до боли кривоватых и грязноватых улочек. Надо лишь смотреть и чувствовать глубже. Именно через эту очень бытовую фактуру и негромкие интонации авторы умудряются передать нам эсхатологический смысл происходящего. При этом никак не касаясь религиозной проблематики — ведь «у меря нет богов, только любовь друг к другу». И создавая при этом ощущение неоставляющей надежды и света. Быть может, потому, что «если что-то должно исчезнуть, то так тому и быть. Так тому и быть. И только любовь не имеет конца. Только любовь».

Тревожная мысль попутно посещает при просмотре этого красивого, светлого и проникновенного фильма. Неужели нам, русским, — и творцам, и зрителям, — для того, чтобы добраться до каких-то исконных подлинных глубин в себе так необходима эта метафора в виде иного народа, оживлённого и вынесенного художественной фантазией из русских наружу, во вне?! В своих интервью режиссёр Алексей Федорченко подтверждает эту мысль, поясняя, что меря — это символ чего-то заветного в нас. Неужели же своё собственное глубинное утеряно настолько, что только меря и может его измерить и сделать доступным для нас самих? Настолько к этому своему утрачено доверие, настолько ослабла его притягательная сила?..

…В финале отношения трёх главных героев вдруг оборачиваются любовным треугольником. Не каким-нибудь привычно яростным в клокочуще испанском стиле, а меланхолически-стоическим финноугорским. Но ничего уже не может измениться, и стороны этого треугольника отмеряют всё те же изначальные чувства, сопутствующие погребальному обряду: «радость, нежность и тоску». А дальше уже — только вода, ибо «вода есть суд наивысший», она всех утешит, примирит и простит, и «унесёт с собою все мерянские тайны». Потому что если в этом мире, где всё понято и разложено по полочкам, больше не нужны тайны, они вернутся в свои исконные культурные глубины, на дно «великой мерянской реки Волги», чтобы лежать там и ждать своего часа. А когда этот час пробьёт и пробьёт ли вообще, зависит от каждого из нас.

Роман Юшков

Просмотров: 1 032