Оборвавшая сердце

В этом мае её не слишком многочисленные поклонники в её родном Новосибирске и по всей стране отмечают не слишком круглый юбилей: 22 года со дня её смерти. Смерти непонятной и до конца не раскрытой, но, увы, как кажется, достаточно закономерной.

Янка Дягилева, дитя большого и страшного города

Янка Дягилева, дитя большого и страшного города

Янка Дягилева (1966-1991) — рано ушедшая сибирская поэтесса и рок-певица яркого и трагического дарования. Начав творить на грязной и мрачной ниве панк-рока, деструктивного по определению ответвления андеграундной культуры, она сумела сделать невозможное: перевести, по выражению критика Александра Соколянского, панковскую остервенелость в состояние высокого трагизма.

Янка, бесспорно, продолжает и развивает традицию Александра Башлачёва, а через него восходит к Высоцкому, к его балладной лирике. Характерными чертами этой поэтической линии являются изображение экстремального переживания в сочетании с экстатичностью поэтического и исполнительского накала, предельной эмоциональной насыщенностью поэтического образа. Даже когда текст бессюжетен, что очень часто у Янки, представляет собой цепочку свободно ассоциирующихся образов, каждый из них ощутимо личностный, горячий и кровоточащий:

…На переломанных кустах клочья флагов
На перебитых фонарях обрывки петель
На обесцвеченных глазах мутные стёкла
На обмороженной земле белые камни…
В моём углу засохший хлеб и тараканы
В моей дыре цветные краски и голос
В моей крови песок мешается с грязью
А на матрасе позапрошлые руки…

Тут не место позе усталого холодного отстранённого наблюдателя или самонаблюдателя, такой как, например, у того же Бродского и вообще обычной в современной поэзии. С позиции Янки жизнь слишком трагична, любовь слишком уязвима, зло слишком непоколебимо, душа человеческая слишком хрупка, чтобы спокойно повествовать об этом. В этом свойстве непосредственной искренности переживания её поэзия близка к народной, фольклорной традиции. Кстати, среди её творений имеются и талантливые, поэтически и музыкально, не теряющие авторского своеобразия прямые стилизации типа «Нюркиной песни»:

Разложила девка тряпки на полу Раскидала карты крести по углам Потеряла девка радость по весне Позабыла серьги-бусы по гостям…

Однако, в целом в противоположность Башлачёву, оперировавшему преимущественно фольклорными символами и лексикой, в поэтику Янки наряду с народными присказками и пословицами мощно врывается урбанистическое начало. Последнее несёт в себе резко отрицательный заряд, передаётся как сила угнетающая, давящая человека:

Нелепая гармония пустого шара
Заполнит промежутки мёртвой водой…
От этих каменных систем в распухших головах
Теоретических пророков, напечатанных богов
От всей сверкающей звенящей пылающей…
Домой!
По этажам, по коридорам лишь бумажный ветер
Забивает по карманам смятые рубли
Сметает в кучи пыль и тряпки,
Смех и слёзы, горе, радость…
Домой!
От холода и ветра, от холодного ума.
От электрического смеха, безусловного рефлекса…

Сюда же примыкают другие постоянные темы Янки: пресс тоталитарного общества («…Нас убьют за то, что мы с тобой гуляли по трамвайным рельсам»), милитаризм («…Шагают полки по иконам / бессмысленным ровным клином / Теперь больше верят погонам / и ампулам с героином….», «…Я обучаюсь быть железным продолжением ствола, началом у плеча приклада…»), насилие («…На дороге я валялась, грязь слезами разбавляла / Разорвали юбку нову да заткнули ею рот…»).

При всём вышесказанном стихи Дягилевой несмотря на намеренную временами эпатажность не теряют свойств женственности: конкретики образа, личностности и авторского участия почти в каждой строке, щемящего лиризма, пронзительной жалости ко всему живому. «От накрытых столов до пробитых голов / От закрытых дверей до зарытых зверей…», — образ зарытых зверей встречается неоднократно как нечто страшное и необратимое. А натыканные в пепельницу окурки превращаются Янкой в историю маленького серого ёжика:

Ударение на слоге выше прописной строки
Мишка, спрятанный в берлоге, вам напишет от руки
Ночь под лесом так спокойна, так проста его постель
Равнодушна, как подушка, монотонна, как свирель
Свежесорванного утром календарного листка
Старовыеденных формул о строении желтка
Растворимый серый ёжик, что от пепла был рождён
Собирался в гости к другу, да метлою он сметён…
…Миша, может будет буря, может рухнет потолок
Может, зря я растерялся, затерявшись в уголок
Может, завтра будет лето, вторник выйдет за средой
Может, камень обернётся родниковою водой…

Но и в такой картинке Янка вслед за своим предшественником Башлачёвым передаёт ощущение неизбывной тревоги, беззащитности добра перед злом и, более того, обречённости добра. Янка и сама обречена, поскольку относится к художникам, противоречия которых с миром, с обществом, с любовью, с собственной судьбой принципиально безнадёжны, антагонистичны и неисправимы. Спектр её творчества замыкается мотивами отчаянья («Я неуклонно стервенею с каждым смехом, с каждой ночью, с каждым выпитым стаканом…»), подмены настоящего фальшивым («…Нашим тёплым ветром будет чёрный дым с трубы завода / Путеводною звездою будет жёлтая тарелка светофора…»), вездесущего торга («…Продана смерть моя… Продана…»), обманутых ожиданий («…Некуда деваться. Нам остались только сбитые коленки…»). Важным отличием от Башлачёва, часто апеллировавшего к Богу, является добавление сюда темы окружающего бездушия и безбожия («…Терновый венец завянет, всяк будет себе хозяин. Фольклором народным станет убивший Авеля Каин…»). Вся та небольшая светлая часть башлачёвского наследия — темы славянофильства, родовых корней, праздничная сказочность, — всё это отсутствует в художественном мире Янки.

С таким способом поэтического мироощущения можно писать и петь, удерживаясь какое-то время на полунадорванной связующей с бытием нити, но жить невозможно. И она оборвала с этой нити своё сердце, без сожаления оставив нам свои последние пол-королевства.

Я оставляю еще пол-королевства:
Восемь метров земель тридевятых.
На острове вымерших просторечий Купола от прошлогодней соломы.
Я оставляю еще пол-королевства:
Камни с короной, два высохших глаза,
Скользкий хвостик корабельной крысы,
Пятую лапку бродячей дворняжки.
Я оставляю еще полкоролевства,
Весна за легкомыслие меня накажет.
Я вернусь чтоб постучать в ворота,
Протянуть руку за снегом зимою.
Я оставляю еще пол-королевства,
Без боя, без воя, без грома, без стрема.
Ключи от лабораторий на вахте
Я убираюсь. Рассвет в затылок
Мне дышит рассвет, пожимает плечами,
Мне в пояс рассвет Машет рукою.
Я оставляю еще пол-королевства…

Роман Юшков

Просмотров: 532